June 22nd, 2009

Фагот

Реквием 22 июня 1941 года



Реквием 22 июня 1941 года

Покоя вечного подари им, Господи

Акро

 

Полчаса я передавал в эфир одну и ту же фразу «Война. Война. Не посылайте», я погиб ночью в гамбургском порту в своей радиорубке, никто не знал, что начинается война, наши корабли продолжали прибывать, а гестаповцы долго не могли взломать дверь в радиорубку, но все-таки взломали, и расстреляли меня на слове «Война». Наверное, я был первым.

Они лезли через Буг, патроны в «Максимке» кончались, вода почти вся выкипела, и кто-то должен был остаться, чтобы прикрыть всех, два часа мы с ребятами держали этот мост, я остался возле него, так получилось, сам захотел, но в последний момент я увидел, что ребята ушли за пригорок. Значит, успел.

Когда засыпанный взрывом от снаряда, оглохший, я с трудом выполз из воронки, меня убил из пистолета молодой немецкий офицер, а за что, он мне не сказал.

Он уже был мертвый, мой друг Федька, когда упал на меня с верхней полки вагона, и я успел лишь понять, что наш поезд, идущий на Брест, бомбят, а больше я ничего не успел.

Я все-таки подорвал свой танк, и меня долго убивали, утюжили лютой злостью танковыми гусеницами на маленьком пятачке, а мне хоть и жаль было танк, но топливо кончилось, а немцу отдавать танк сильно не хотелось. Вряд ли от меня что-то там осталось.

Вместе с мамой я стоял у края глубокой ямы и больше всего боялся больших громко лающих собак, солдату понравились мои ботинки, а я плакал и не хотел их снимать, тогда он ударил меня прикладом по голове, я упал, и в маму выстрелили из винтовки. Но она все равно успела прижать меня к себе, и мы умерли, обнявшись, вместе.

Ежевичный куст оказался ненадежной защитой от немецкого снаряда, меня разорвало на части взрывом, а ребята так и не успели меня схоронить, да и хоронить, в общем, там было уже нечего, я так и остался в засыпанном окопе. Мне хорошо лежать в чистом русском поле под Смоленском.

Что-то случилось со мной такое, не объяснить, но я кинулся с гранатой под немецкий танк и взорвался вместе с ним, нас мало уже оставалось, всего-то пятеро бойцов, а они лезли и лезли, а я обозлился и решил не пропустить этот танк. Никуда чтоб он больше не пошел дальше. И не пропустил.

На нейтральной полосе меня тяжело ранило, и я истек там кровью, хотя если бы санитара не убило, меня бы он, конечно, вытащил, мне ногу почти оторвало, санитар уже полз ко мне, да не смог доползти, ему в голову осколок попал.

Она обязательно должна была меня услышать, когда я поднялся в свою первую атаку, мне было страшно, но я все бежал и бежал вперед, пока не упал с последним криком «Мама!»

Голодные и больные ленинградские детишки, их было сорок, а я не смог их довезти, так получилось, и утонул в Ладоге вместе с ними и своей полуторкой, когда до Большой земли осталось всего чуть-чуть, бомба упала прямо перед машиной, санитарку Лену убило сразу, она мертвая на меня навалилась, я не успел вывернуть от полыньи, нырнув туда вместе с автомобилем. Сорок ребятишек взяли меня и Леночку за руки, когда мы явились к Нему.

Он столько ребят наших положил, а я, конечно, не хотел умирать, но так получилось, я в люк гранату кинул, промахнулся, не попал, и такая злость меня взяла, что я прыгнул на этот пулемет, ребята закидали дот гранатами, пока немцы со мной возились. Но больно мне не было, я умер сразу.

Паек у нас в милиции хороший давали, но я замерз на своем посту зимой в блокадном Ленинграде, упав от голода в обморок, напарник куда-то отлучился, я весь паек свой трехлетней сестренке Наде отдавал, она плохая очень была, есть хотела, плакала. Ее потом вывезли в Саратов, она выжила, и после войны долго работала в детском саду, Надя ко мне сюда часто приходит, на Пискаревское кладбище.

Очень долго нас, раненых, переправляли через Волгу на левый берег из горящего Сталинграда, а потом я лежал возле палатки полевого госпиталя и смотрел на серое русское небо, ждал перевязки, а бинтов не хватало, я потерял сознание и умер.

Девочка, она была такая маленькая, она потеряла своих родных и плакала, когда меня, партизанскую связную, кинули в газовую камеру в Освенциме вместе с еврейскими женщинами, и я прижала девочку к своему сердцу и стала петь украинскую колыбельную песню, она успокоилась и уснула. Я не успела выйти до войны замуж и родить ребенка, но я умерла еврейской матерью.

А наводчика Леньку убили, и мне пришлось врезаться в бок «Тигру», и я сгорел в танке на этом поле под Прохоровкой, потому что люк заклинило, и выскочить из танка я все равно не успевал.

Разрывная пуля попала в бензобак «кукурузника», и я превратилась в пепел вместе с ним над немецкими окопами в свой первый боевой вылет, успев сбросить на врага десять маленьких бомб. Письмо, которое я написала перед вылетом, до мамы дошло.

Их обоих, и папу нашего, и старшенького моего Ваньку, у протоки положили, когда они с пулеметом прикрывали отход, и хорошо, что не одному нашему отцу лежать, а с сыном своим вместе, это уже была наша третья партизанская блокада. А я задохнулась в дыму вместе с четырьмя своими маленькими девочками на этом болотном острове, каратели лес подожгли, выйти было некуда, да и нельзя.

Идти в какую-то русскую армию я не только отказался, но и грязным матом покрыл человека в немецкой форме, хорошо говорившего по-русски, никогда до этого не матерился, а здесь сорвался. Поэтому меня закопали живьем.

Меня повесили утром на деревенской площади, но я успела плюнуть в лицо немецкому офицеру, и самые обидные слова, какие знала, кричала ему в лицо, а молоденький солдатик весь дрожал и все никак не мог выбить из-под меня лавку, тогда офицер оттолкнул его и выбил скамейку сам.

Горевший Днепр хорошо скрывал наш плот, и мы, тридцать бойцов, вполне могли помочь ребятам на плацдарме, если бы бомба не попала в нас прямо у правого берега, и меня выкинуло на песок уже мертвым.

Орудие осталось заряженным, когда весь наш расчет, кроме меня, погиб, поэтому я смог выстрелить прямой наводкой по танку и попал точно в крест, а убили меня немцы уже потом, в упор из карабина, винтовку мою куда-то взрывом в сторону отбросило, и отстреливаться стало нечем.

С эсминца в Баренцево море меня, юнгу Северного флота, выкинуло взрывом в обнимку с зениткой, и я мог бы выплыть, но корабль слишком быстро перевернулся и закрыл нас всех сверху.

Потомственная русская дворянка, девочкой увезенная родителями из революционной России от ужасов большевистского террора во Францию, я стала в войну связной французской подпольной группы, меня выдал предатель, но я смогла выдержать две недели чудовищных пыток в гестапо, и никого не выдала. Меня расстреляла на рассвете команда бывших красноармейцев, продавших Россию за кусок германского хлеба, но я успела перед залпом выкрикнуть этим скотам в лицо, что они – нелюди.

Обратно мы брали польских детишек, когда доставляли боеприпасы восставшим в Варшаве бойцам Армии Крайовой, это была уже третья ходка за ночь через реку, жаль, что мало успели детей вывезти, и хорошо, что мина попала в лодку, когда мы направлялись на польскую сторону, а не обратно.

Дети России, мы лежим между Волгой и Эльбой, в Лотарингии и Гаскони, в норвежских шхерах, в Балтийском, Белом и Баренцевом морях, в финляндских болотах и в сербских горах. Мы погибли за тебя, Россия.

И если ты помнишь нас, Россия, то Ты помолись за нас.


  • Current Music
    Рахманинов
  • Tags
Фагот

Обращение митрополита Сергия (Страгородского) 22 июня 1941 года


В последние годы мы, жители России, утешали себя надеждой, что военный пожар, охвативший едва не весь мир, не коснется нашей страны. Но фашизм, признающий законом только голую силу и привыкший глумиться над высокими требованиями чести и морали, оказался и на этот раз верным себе. Фашиствующие разбойники напали на нашу родину. Попирая всякие договоры и обещания, они внезапно обрушились на нас, и вот кровь мирных граждан уже орошает родную землю. Повторяются времена Батыя, немецких рыцарей, Карла шведского, Наполеона. Жалкие потомки врагов православного христианства хотят еще раз попытаться поставить народ наш на колени пред неправдой, голым насилием принудить его пожертвовать благом и целостью родины, кровными заветами любви к своему отечеству.

Но не первый раз приходится русскому народу выдерживать такие испытания. С Божией помощью и на сей раз он развеет в прах фашистскую вражескую силу. Наши предки не падали духом и при худшем положении, потому что помнили не о личных опасностях и выгодах, а о священном своем долге пред родиной и верой и выходили победителями.

Не посрамим же их славного имени и мы — православные, родные им и по плоти, и по вере. Отечество защищается оружием и общим народным подвигом, общей готовностью послужить отечеству в тяжкий час испытания всем, чем каждый может. Тут есть дело рабочим, крестьянам, ученым, женщинам и мужчинам, юношам и старикам. Всякий может и должен внести в общий подвиг свою долю труда, заботы и искусства.

Вспомним святых вождей русского народа, например Александра Невского, Димитрия Донского, полагавших свои души за народ и родину. Да и не только вожди это делали. Вспомним неисчислимые тысячи простых православных воинов, безвестные имена которых русский народ увековечил в своей славной легенде о богатырях Илье Муромце, Добрыне Никитиче и Алеше Поповиче, разбивших наголову Соловья-разбойника.

Православная наша Церковь всегда разделяла судьбу народа. Вместе с ним она и испытания несла, и утешалась его успехами. Не оставит она народа своего и теперь. Благословляет она небесным благословением и предстоящий всенародный подвиг.

Если кому, то именно нам нужно помнить заповедь Христову: «Больши сея любве никтоже имать, да кто душу свою положит за други своя». Душу свою полагает не только тот, кто будет убит на поле сражения за свой народ и его благо, но и всякий, кто жертвует собой, своим здоровьем или выгодой ради родины. Нам, пастырям Церкви, в такое время, когда отечество призывает всех на подвиг, недостойно будет лишь молчаливо посматривать на то, что кругом делается, малодушного не ободрить, огорченного не утешить, колеблющемуся не напомнить о долге и о воле Божией. А если, сверх того, молчаливость пастыря, его некасательство к переживаемому паствой объяснится еще и лукавыми соображениями насчет возможных выгод на той стороне границы, то это будет прямая измена родине и своему пастырскому долгу, поскольку Церкви нужен пастырь, несущий свою службу истинно «ради Иисуса, а не ради хлеба куса», как выражался святитель Димитрий Ростовский. Положим же души своя вместе с нашей паствой. Путем самоотвержения шли неисчислимые тысячи наших православных воинов, полагавших жизнью свою за родину и веру во все времена нашествий врагов на нашу родину. Они умирали, не думая о славе, они думали только о том, что родине нужна жертва с их стороны, и смиренно жертвовали всем и самой жизнью своей.

Церковь Христова благословляет всех православных на защиту священных границ нашей Родины.

Господь нам дарует победу.

Патриарший местоблюститель
смиренный Сергий, митрополит
Московский и Коломенский