November 7th, 2011

Фагот

Что мне расскажет Родина моя...

Что мне расскажет Родина моя...
"Проводник" Шевчук Ю.


Что мне расскажет спящий проводник?
Пустые, дребезжащие стаканы
на столике купейном у окна,
несущегося мимо станции,
мелькнувшей в темноте.
Мента, курящего в кулак
заснеженной пустыни,
точнее — глубины.
Где, как нетрезвый, глупый ученик,
стыдливо вывернув карманы,-
мир наш пред Господом поник.

Когда со мною встретится она -
веселая, без грима,
проявятся ли строчки на листе
бумаги, что я комкал и таскал
в башке своей, как в мусорной корзине,
поверив благородной пантомиме -
ее безмолвной красоте?
Когда минуты станут длинными руками
неотвратимой смерти,
чем время будем мерить мы?
Во что сыграем с ветром, облаками -
одни среди зимы?
Одни… среди зимы…

Что мне расскажет Родина моя
с плывущими кусками на экране
Любви замерзшей, вьюгой февраля,
в пустой и темной пропасти зрачка
по расширяющейся звездной пилораме?
С водой технической, прокисшей в кране,
в разбитом шприце тощего торчка,
что в туалете просыпается, зевая,
и смотрит на поля.
И смотрит на поля…

Страж у дороги - пухлый снеговик,
смотрящий зорко черными углями
на сползший в яму старый грузовик,
и тусклый мат, и полный жизни крик.
Заливисто сверкает детвора,
лишенная абстрактного мышления,
мир символов нелепых разрушая,
ни с чем чужим взгляд этот не мешая,
сметает нас, как мусор со двора.
Как мусор со двора…

Что мне расскажет нищая старуха
на злом перроне, с полным котелком
картошки сваренной -
назойливая муха,
под хамством мокнущая, как под кипятком?
За поездом устало семенит -
глазами, полными разлуки и труда,
руками, верными прощению и ласке.
- Сынки, еда... - чуть слышно говорит, -
кому, сыночки, деточки, - беда...

Что мне расскажут эти города:
Многоэтажки, склады, чьи-то норы,
Одушевленные граффити гаражи
Бездонные кирпичные заборы?
Унылая, неверная среда
всех дней недели, ловит поезда,
что до смерти ей надоели.
Окраин грязных этого покоя
никто не ценит, верится с трудом,
что столько поколений есть в крови
сего надоя.
Но там, где третий, рядом ещё двое,
и свечкой теплятся церквушка и роддом.

Куда они все едут?
Куда они все едут?
Куда они все едут?
Что влечет
нас в панорамах дальних,
что в этих городах суицидальных,
где каждый жест и чувство любят счет?
Где всё конечно, кроме пустяков,
что памятью особенно любимы.
И хочется простить мне остряков,
в пространство бросивших:
«НЕТ, НЕ РАБЫ МЫ!»
«НЕТ, НЕ РАБЫ МЫ!»
«НЕТ, НЕТ, НЕ РАБЫ МЫ!»









Фагот

Об общественном мнении из старого

Саша Черный
Общественное мнение
Профессор Иван Петрович Рябчинский из напитков употреблял только чай — и то слабый. Не по толстовству, не по принципиально-моральным мотивам, а просто так, по полному безразличию к крепким напиткам.
Скандалов не выносил ни левых, ни правых, и, если на каком-нибудь эмигрантском диспуте шалый оппонент начинал обкладывать предыдущего оратора сверхпарламентскими терминами, Иван Петрович, досадливо морщась, вставал и, конфузливо наступая на чужие мозоли, пробирался к двери.
К флирту был тоже безразличен: какой уж в беженской жизни флирт. И годы не те, и на такси свободных франков не было, а главное, характер у профессора был во всех смыслах безалкогольный. Жил кротко. Днём, поджав под стул ноги, работал в квартирном бюро, вечером одиноко гулял вдоль набережной Сены и для услаждения души всё представлял себе, что это не Сена, а Нева...
* * *
Но однажды в столовке, доедая холодные макароны, Иван Петрович был неожиданно и горько потрясён. За соседним столиком незнакомые мужчина и дама говорили о нём, о Рябчинском.
Сначала дама:
— Вы говорите Рябчинский? Это, должно быть, тот, харьковский... Профессор? Алкоголик? Ну да, конечно, он. Жену продал в Константинополь, открыл там игорный притон, а потом, когда турки его выгнали, переехал в Берлин. Сошёлся с племянницей. Скандалист отчаянный, его больше недели ни в одном пансионе не держат. Ни одной горничной прохода не даёт. Напьётся и в одной сорочке на балкон выходит... Мило?! А?.. Кончит тем, что его и из Берлина выкинут.
Потом мужчина:
— Гнус! И подумать только, что по таким вот субъектам иностранцы судят об эмиграции... А ещё интеллигент! Профессор уголовного права... Хорош пример для подрастающего поколения!
* * *
Профессор явно ощутил на резиновой слизи макарон привкус хины. Он встал, посмотрел на багровое от вина, похожее на плевательницу лицо мужчины, назвавшего его "гнусом", на его даму — гусеницу с рыжим войлоком на голове, — подошёл к их столику и хрипло спросил:
— Простите. Вы говорите о профессоре Рябчинском?
— Да. — И чета недоумённо переглянулась.
— О развратнике, алкоголике, продавшем жену в Константинополе, содержавшем там игорный притон и выходившем потом в одном белье в Берлине на балкон, о профессоре уголовного права Иване Петровиче Рябчинском?
— Да... — и мужчина и дама обрадовались. — Вы тоже его знаете? Садитесь, пожалуйста. Очень приятно!
— Благодарю вас, я постою. Так вот: насколько мне известно, профессор Рябчинский холост, вина не пьёт, в Константинополе никогда не был, в Берлине тоже и живёт безвыездно пятый год в Париже...
— Но позвольте-с... Вы введены в заблуждение! Может быть, он ваш друг, — очень жаль, что у вас такие друзья. Но всё, что мы о нём говорили, основано на самых точных сведениях.
Дама взволнованно дёрнула рыжим войлоком и свысока посмотрела на Ивана Петровича.
— На самых точных сведениях, — солидно подтвердил её спутник.
Бедный Иван Петрович смущённо попятился, машинально опустил было руку в боковой карман, хотел достать "карт-д'идантите", чтобы доказать, убедить, но вдруг раздумал и, брезгливо махнув рукой, быстро пошёл к вешалке.