begemot_0007 (begemot_0007) wrote,
begemot_0007
begemot_0007

Русский век... Белорусское...

Русский век… Белорусское…

 

Можно по разному относиться к творчеству Евтушенко, но у него есть пронзительные строки, заставляющие вспомнить, где находится сердце…

Вот в поэме «Мама и нейтронная бомба» он описывает свой приезд в Белоруссию…

Здесь весь 20 век… Русский век…

В несколько строк…

Гениально:

 

Мы вышли на поле,

                           и я увидел

копавших картошку детей и женщин,

а ещё я увидел —

                     впервые в жизни —

младенцев,

               еще ходить не умевших,

но по полю

               ползающих

                               с пользой —

выгребая пальчиками картошку.

И какая-то непостижимая сила

меня толкнула

                 к махонькой ловкой старушке,

которая, взяв за шкирку мешок,

                     наполненный наполовину,

встряхивала его,

                   как сонного пьяного мужика.

«Вы — Ганна?» —

              «Ну я буду Ганна… — она отвечала,

вытирая руки о старенький сарафан. —

                                      А вы будете хто?» —

«А я — ваш внук Женя…» —

                               «Ды як же ты Женя?

Хиба ж ты з голоду не помер на войне у Маскве?» —

«Не умер…»

            И тогда она взвыла на целое поле:

«Людцы, бяжите сюды!

                        Кровиночка наша знайшлася!»

И заплакали Андрей Макаенок

                                        и генерал ВВС,

когда ко мне побежали женщины

                                    и поползли младенцы,

все — с незабудочными явтушенковскими глазами,

сжимая в руках картофелины,

         втрое больше их крошечных кулачков.

А потом,

   осушив граненый стакан розового свекольного первака,

в хате, в которую набилось штук шестьдесят Явтушенок,

бабка Ганна вспомнила деда:

         «Кали возвернулся з гражданки Ярмола,

то усе образы спалил,

                    тольки один схавать удалося.

Бачишь,

         Христос висить —

                   однюсенький ва усим селе?

У друтий раз возвернулся твой дед

                          у пачатку тридцать семаго

и ходил по хатам,

          и просил пробаченья у всих,

                                  у кого спалил образы,

а потым у Маскву зъехал

                                  и згинул…»

И бабка Ганна выпила второй стакан первака

и спросила:

                 «А ким ты працуешь?» —

«Пишу стихи». —

                      «А што яно такое?»

Я пояснил: «Ну как песни…» —

                         а бабка Ганна засмеялась:

«Дык песни пишуть для задавальненья…

                                   Якая же гэто праца!»

А потом бабка Ганна выпила третий стакан первака.

Я спросил: «Не много?» —

            «Дык я же з Палесья — я паляшучка!

А тябе повезло, унучек,

                 што твоя родня — добрыя люди.

Не дай бог мы были б якие-небудь уласовцы

                                                ци спекулянты!»

И бабка Ганна подняла сарафан не стесняясь

и показала на старческих высохших желтых грудях

                                                    ожоги:

«Гляди, унучек,

               гэто ад фашистских зажигалок.

Мяне пытали, дзе партизаны…

                      Але я не сказала ничого…»

А потом бабка Ганна выпила четвертый стакан первака

и спросила:

           «А ты бывал у других краинах?» —

«Бывал». —

        «А сустракал там яще Явтушенок?» —

«Нет, не встречал…

     А что, разве есть Евтушенки — эмигранты?»

И бабка Ганна выпила пятый стакан первака.

«Ды я гавару не аб радне по прозвищу —

                                        аб радне по души.

И кали дзе-нибудь —

                             у Америцы ци у Африцы

ёсць добрыя люди —

                      мне здаёцца —

                              яны усе Явтушенки…

И ты не стамляйся

             шукать радню по белому свету.

Шукай родню,

        и завсёды родню отшукаешь,

як нас отшукал,

            и за гэто дякую,

                              унучек…»

И заплакала бабка Ганна,

и заплакала бабка Евга,

и заплакали все шестьдесят Явтушенок,

и заплакал спасенный бабкой от деда Ярмолы

изможденный Христос на иконе,

                                       похожий

на белоруса из поэмы Некрасова «Железная дорога».

Бабка Ганна,

      над могилой твоей голубые шапки

из незабудочных глаз твоих внуков.

Бабка Ганна,

        белорусская бабушка

                           и бабушка всего мира,

если в Белоруссии был убит каждый четвертый,

то в будущей войне

                может быть убитым каждый.

Бабка Ганна,

      ты живая не была ни в каких заграницах.

Пустите за границу

             хоть мертвую бабку Ганну —

крестьянскую Коллонтай партизанских болот!

Товарищи,

        снимите шапки —

                  характеристика бабки Ганны

написана фашистскими зажигалками

                                             на её груди!

Tags: Россыпи русские
Subscribe
  • Post a new comment

    Error

    Comments allowed for friends only

    Anonymous comments are disabled in this journal

    default userpic

    Your reply will be screened

    Your IP address will be recorded 

  • 2 comments