begemot_0007 (begemot_0007) wrote,
begemot_0007
begemot_0007

Category:

Реквием 22 июня 1941 года



Реквием 22 июня 1941 года

Покоя вечного подари им, Господи

Акро

 

Полчаса я передавал в эфир одну и ту же фразу «Война. Война. Не посылайте», я погиб ночью в гамбургском порту в своей радиорубке, никто не знал, что начинается война, наши корабли продолжали прибывать, а гестаповцы долго не могли взломать дверь в радиорубку, но все-таки взломали, и расстреляли меня на слове «Война». Наверное, я был первым.

Они лезли через Буг, патроны в «Максимке» кончались, вода почти вся выкипела, и кто-то должен был остаться, чтобы прикрыть всех, два часа мы с ребятами держали этот мост, я остался возле него, так получилось, сам захотел, но в последний момент я увидел, что ребята ушли за пригорок. Значит, успел.

Когда засыпанный взрывом от снаряда, оглохший, я с трудом выполз из воронки, меня убил из пистолета молодой немецкий офицер, а за что, он мне не сказал.

Он уже был мертвый, мой друг Федька, когда упал на меня с верхней полки вагона, и я успел лишь понять, что наш поезд, идущий на Брест, бомбят, а больше я ничего не успел.

Я все-таки подорвал свой танк, и меня долго убивали, утюжили лютой злостью танковыми гусеницами на маленьком пятачке, а мне хоть и жаль было танк, но топливо кончилось, а немцу отдавать танк сильно не хотелось. Вряд ли от меня что-то там осталось.

Вместе с мамой я стоял у края глубокой ямы и больше всего боялся больших громко лающих собак, солдату понравились мои ботинки, а я плакал и не хотел их снимать, тогда он ударил меня прикладом по голове, я упал, и в маму выстрелили из винтовки. Но она все равно успела прижать меня к себе, и мы умерли, обнявшись, вместе.

Ежевичный куст оказался ненадежной защитой от немецкого снаряда, меня разорвало на части взрывом, а ребята так и не успели меня схоронить, да и хоронить, в общем, там было уже нечего, я так и остался в засыпанном окопе. Мне хорошо лежать в чистом русском поле под Смоленском.

Что-то случилось со мной такое, не объяснить, но я кинулся с гранатой под немецкий танк и взорвался вместе с ним, нас мало уже оставалось, всего-то пятеро бойцов, а они лезли и лезли, а я обозлился и решил не пропустить этот танк. Никуда чтоб он больше не пошел дальше. И не пропустил.

На нейтральной полосе меня тяжело ранило, и я истек там кровью, хотя если бы санитара не убило, меня бы он, конечно, вытащил, мне ногу почти оторвало, санитар уже полз ко мне, да не смог доползти, ему в голову осколок попал.

Она обязательно должна была меня услышать, когда я поднялся в свою первую атаку, мне было страшно, но я все бежал и бежал вперед, пока не упал с последним криком «Мама!»

Голодные и больные ленинградские детишки, их было сорок, а я не смог их довезти, так получилось, и утонул в Ладоге вместе с ними и своей полуторкой, когда до Большой земли осталось всего чуть-чуть, бомба упала прямо перед машиной, санитарку Лену убило сразу, она мертвая на меня навалилась, я не успел вывернуть от полыньи, нырнув туда вместе с автомобилем. Сорок ребятишек взяли меня и Леночку за руки, когда мы явились к Нему.

Он столько ребят наших положил, а я, конечно, не хотел умирать, но так получилось, я в люк гранату кинул, промахнулся, не попал, и такая злость меня взяла, что я прыгнул на этот пулемет, ребята закидали дот гранатами, пока немцы со мной возились. Но больно мне не было, я умер сразу.

Паек у нас в милиции хороший давали, но я замерз на своем посту зимой в блокадном Ленинграде, упав от голода в обморок, напарник куда-то отлучился, я весь паек свой трехлетней сестренке Наде отдавал, она плохая очень была, есть хотела, плакала. Ее потом вывезли в Саратов, она выжила, и после войны долго работала в детском саду, Надя ко мне сюда часто приходит, на Пискаревское кладбище.

Очень долго нас, раненых, переправляли через Волгу на левый берег из горящего Сталинграда, а потом я лежал возле палатки полевого госпиталя и смотрел на серое русское небо, ждал перевязки, а бинтов не хватало, я потерял сознание и умер.

Девочка, она была такая маленькая, она потеряла своих родных и плакала, когда меня, партизанскую связную, кинули в газовую камеру в Освенциме вместе с еврейскими женщинами, и я прижала девочку к своему сердцу и стала петь украинскую колыбельную песню, она успокоилась и уснула. Я не успела выйти до войны замуж и родить ребенка, но я умерла еврейской матерью.

А наводчика Леньку убили, и мне пришлось врезаться в бок «Тигру», и я сгорел в танке на этом поле под Прохоровкой, потому что люк заклинило, и выскочить из танка я все равно не успевал.

Разрывная пуля попала в бензобак «кукурузника», и я превратилась в пепел вместе с ним над немецкими окопами в свой первый боевой вылет, успев сбросить на врага десять маленьких бомб. Письмо, которое я написала перед вылетом, до мамы дошло.

Их обоих, и папу нашего, и старшенького моего Ваньку, у протоки положили, когда они с пулеметом прикрывали отход, и хорошо, что не одному нашему отцу лежать, а с сыном своим вместе, это уже была наша третья партизанская блокада. А я задохнулась в дыму вместе с четырьмя своими маленькими девочками на этом болотном острове, каратели лес подожгли, выйти было некуда, да и нельзя.

Идти в какую-то русскую армию я не только отказался, но и грязным матом покрыл человека в немецкой форме, хорошо говорившего по-русски, никогда до этого не матерился, а здесь сорвался. Поэтому меня закопали живьем.

Меня повесили утром на деревенской площади, но я успела плюнуть в лицо немецкому офицеру, и самые обидные слова, какие знала, кричала ему в лицо, а молоденький солдатик весь дрожал и все никак не мог выбить из-под меня лавку, тогда офицер оттолкнул его и выбил скамейку сам.

Горевший Днепр хорошо скрывал наш плот, и мы, тридцать бойцов, вполне могли помочь ребятам на плацдарме, если бы бомба не попала в нас прямо у правого берега, и меня выкинуло на песок уже мертвым.

Орудие осталось заряженным, когда весь наш расчет, кроме меня, погиб, поэтому я смог выстрелить прямой наводкой по танку и попал точно в крест, а убили меня немцы уже потом, в упор из карабина, винтовку мою куда-то взрывом в сторону отбросило, и отстреливаться стало нечем.

С эсминца в Баренцево море меня, юнгу Северного флота, выкинуло взрывом в обнимку с зениткой, и я мог бы выплыть, но корабль слишком быстро перевернулся и закрыл нас всех сверху.

Потомственная русская дворянка, девочкой увезенная родителями из революционной России от ужасов большевистского террора во Францию, я стала в войну связной французской подпольной группы, меня выдал предатель, но я смогла выдержать две недели чудовищных пыток в гестапо, и никого не выдала. Меня расстреляла на рассвете команда бывших красноармейцев, продавших Россию за кусок германского хлеба, но я успела перед залпом выкрикнуть этим скотам в лицо, что они – нелюди.

Обратно мы брали польских детишек, когда доставляли боеприпасы восставшим в Варшаве бойцам Армии Крайовой, это была уже третья ходка за ночь через реку, жаль, что мало успели детей вывезти, и хорошо, что мина попала в лодку, когда мы направлялись на польскую сторону, а не обратно.

Дети России, мы лежим между Волгой и Эльбой, в Лотарингии и Гаскони, в норвежских шхерах, в Балтийском, Белом и Баренцевом морях, в финляндских болотах и в сербских горах. Мы погибли за тебя, Россия.

И если ты помнишь нас, Россия, то Ты помолись за нас.


Tags: Траур
Subscribe
Comments for this post were disabled by the author